Неточные совпадения
— Вот вам Чичиков! Вы стояли за него и защищали. Теперь он попался в таком деле,
на какое последний
вор не решится.
— Да и приказчик —
вор такой же, как и ты! — выкрикивала ничтожность так, что было
на деревне слышно. — Вы оба пиющие, губители господского, бездонные бочки! Ты думаешь, барин не знает вас? Ведь он здесь, ведь он вас слышит.
— В город? Да как же?.. а дом-то как оставить? Ведь у меня народ или
вор, или мошенник: в день так оберут, что и кафтана не
на чем будет повесить.
Уж тогда плохо, когда пойдут
на кулаки: уж тут толку не будет — только
ворам пожива.
— А вот мы скуку сейчас прогоним, — сказал хозяин. — Бежи, Алексаша, проворней
на кухню и скажи повару, чтобы поскорей прислал нам расстегайчиков. Да где ж ротозей Емельян и
вор Антошка? Зачем не дают закуски?
— Да и так же, — усмехнулся Раскольников, — не я в этом виноват. Так есть и будет всегда. Вот он (он кивнул
на Разумихина) говорил сейчас, что я кровь разрешаю. Так что же? Общество ведь слишком обеспечено ссылками, тюрьмами, судебными следователями, каторгами, — чего же беспокоиться? И ищите
вора!..
Пропил он и прогулял все, всем задолжал
на Сечи и, в прибавку к тому, прокрался, как уличный
вор: ночью утащил из чужого куреня всю козацкую сбрую и заложил шинкарю.
Псари кричат: «Ахти, ребята,
вор!»
И вмиг ворота
на запор...
А сверх того, к нему
на двор
Залез и клеть его обкрал начисто
вор.
— Из чего же они бьются: из потехи, что ли, что вот кого-де ни возьмем, а верно и выйдет? А жизни-то и нет ни в чем: нет понимания ее и сочувствия, нет того, что там у вас называется гуманитетом. Одно самолюбие только. Изображают-то они
воров, падших женщин, точно ловят их
на улице да отводят в тюрьму. В их рассказе слышны не «невидимые слезы», а один только видимый, грубый смех, злость…
В ней даже есть робость, свойственная многим женщинам: она, правда, не задрожит, увидя мышонка, не упадет в обморок от падения стула, но побоится пойти подальше от дома, своротит, завидя мужика, который ей покажется подозрительным, закроет
на ночь окно, чтоб
воры не влезли, — все по-женски.
Можно было пройти по всему дому насквозь и не встретить ни души; легко было обокрасть все кругом и свезти со двора
на подводах: никто не помешал бы, если б только водились
воры в том краю.
— Вот оно что! — с ужасом говорил он, вставая с постели и зажигая дрожащей рукой свечку. — Больше ничего тут нет и не было! Она готова была к воспринятию любви, сердце ее ждало чутко, и он встретился нечаянно, попал ошибкой… Другой только явится — и она с ужасом отрезвится от ошибки! Как она взглянет тогда
на него, как отвернется… ужасно! Я похищаю чужое! Я —
вор! Что я делаю, что я делаю? Как я ослеп! Боже мой!
У богатого,
У богатины,
Чуть не подняли
На рогатину.
Весь в гвоздях забор
Ощетинился,
А хозяин-вор,
Оскотинился.
«Он, говорит,
вор; хоть он теперь и не украл, да все равно, говорит, он украдет, его и без того
на следующий год возьмут в рекруты».
Павел Петрович недолго присутствовал при беседе брата с управляющим, высоким и худым человеком с сладким чахоточным голосом и плутовскими глазами, который
на все замечания Николая Петровича отвечал: «Помилуйте-с, известное дело-с» — и старался представить мужиков пьяницами и
ворами.
— Нелегко. Черт меня дернул сегодня подразнить отца: он
на днях велел высечь одного своего оброчного мужика — и очень хорошо сделал; да, да, не гляди
на меня с таким ужасом — очень хорошо сделал, потому что
вор и пьяница он страшнейший; только отец никак не ожидал, что я об этом, как говорится, известен стал. Он очень сконфузился, а теперь мне придется вдобавок его огорчить… Ничего! До свадьбы заживет.
У срубленного дерева,
на земле, копошился лесник; он держал под собою
вора и закручивал ему кушаком руки
на спину.
— А, а! — с укоризной заговорила волчья шуба, — с двунадесятью язык
на Россию шел, Москву сжег, окаянный, крест с Ивана Великого стащил, а теперь — мусье, мусье! а теперь и хвост поджал! По делам
вору и мука… Пошел, Филька-а!
Как только
вор услыхал, что идет кто-то, он положил шубы и полотна
на прежнее место и стал искать места, куда бы спрятаться.
Один
вор залез ночью к купцу
на чердак.
— Бей его, ребята! — рявкнул человек в черном полушубке, толкая людей
на кудрявого. — Бейте! Это — Сашка Судаков,
вор! — Самгин видел, как Сашка сбил с ног Игната, слышал, как он насмешливо крикнул...
— Хороших людей я не встречал, — говорил он, задумчиво и печально рассматривая вилку. — И — надоело мне у собаки блох вычесывать, — это я про свою должность. Ведь — что такое
вор, Клим Иванович, если правду сказать? Мелкая заноза, именно — блоха! Комар, так сказать. Без нужды и комар не кусает. Конечно — есть ребята, застарелые в преступности. Но ведь все живем по нужде, а не по евангелию. Вот — явилась нужда привести фабричных
на поклон прославленному царю…
Деревянно и сонно сидели присяжные, только один из них, совершенно лысый старичок с голеньким, розовым лицом новорожденного, с орденом
на шее, непрерывно двигал челюстью, смотрел
на подсудимых остренькими глазками и ехидно улыбался, каждый раз, когда седой
вор спрашивал, вставая...
— Наоборот, — сказал он. — Варвары Кирилловны — нет? Наоборот, — вздохнул он. — Я вообще удачлив. Я
на добродушие
воров ловил, они
на это идут. Мечтал даже французские уроки брать, потому что крупный
вор после хорошего дела обязательно в Париж едет. Нет, тут какой-то… каприз судьбы.
Только один из
воров, седовласый человек с бритым лицом актера, с дряблым носом и усталым взглядом темных глаз, неприлично похожий
на одного из членов суда, настойчиво, но безнадежно пытался выгородить своих товарищей.
— Черти неуклюжие! Придумали устроить выставку сокровищ своих
на песке и болоте. С одной стороны — выставка, с другой — ярмарка, а в середине — развеселое Кунавино-село, где из трех домов два набиты нищими и речными
ворами, а один — публичными девками.
— Вы подумайте — насколько безумное это занятие при кратком сроке жизни нашей! Ведь вот какая штука, ведь жизни человеку в обрез дано. И все больше людей живет так, что все дни ихней жизни — постные пятницы. И — теснота! Ни
вору, ни честному — ногу поставить некуда, а ведь человек желает жить в некотором просторе и
на твердой почве. Где она, почва-то?
Самгину было приятно, что этот очень сытый человек встревожен. У него явилась забавная мысль: попросить Митрофанова, чтоб он навел
воров на квартиру патрона. Митрофанов мог бы сделать это, наверное, он в дружбе с
ворами. Но Самгин тотчас же смутился...
— Замечательно — как вы не догадались обо мне тогда, во время студенческой драки? Ведь если б я был простой человек, разве мне дали бы сопровождать вас в полицию? Это — раз. Опять же и то: живет человек
на глазах ваших два года, нигде не служит, все будто бы места ищет, а —
на что живет,
на какие средства? И ночей дома не ночует. Простодушные люди вы с супругой. Даже боязно за вас, честное слово! Анфимьевна — та, наверное,
вором считает меня…
Г-жа Простакова (осматривая кафтан
на Митрофане). Кафтан весь испорчен. Еремеевна, введи сюда мошенника Тришку. (Еремеевна отходит.) Он,
вор, везде его обузил. Митрофанушка, друг мой! Я чаю, тебя жмет до смерти. Позови сюда отца.
Пугачев грозно взглянул
на старика и сказал ему: «Как ты смел противиться мне, своему государю?» Комендант, изнемогая от раны, собрал последние силы и отвечал твердым голосом: «Ты мне не государь, ты
вор и самозванец, слышь ты!» Пугачев мрачно нахмурился и махнул белым платком.
— И жив, и
на воле, и покамест у нас будут исправники заодно с
ворами, до тех пор не будет он пойман; кстати, князь, Дубровский побывал ведь у тебя в Арбатове?
Само собою разумеется, что
вор ускакал
на лошади, не дождавшись хозяина.
Хозяин вышел
на шум, а
воры мгновенно спрятались, кроме того, который был
на улице.
— Что ты! с ума, никак, спятил! пойдет ли этот к нам? во сто раз глупее были — и те не пошли! — напустились головотяпы
на новотора-вора.
Как взглянули головотяпы
на князя, так и обмерли. Сидит, это, перед ними князь да умной-преумной; в ружьецо попаливает да сабелькой помахивает. Что ни выпалит из ружьеца, то сердце насквозь прострелит, что ни махнет сабелькой, то голова с плеч долой. А вор-новотор, сделавши такое пакостное дело, стоит брюхо поглаживает да в бороду усмехается.
И повел их вор-новотор сначала все ельничком да березничком, потом чащей дремучею, потом перелесочком, да и вывел прямо
на поляночку, а посередь той поляночки князь сидит.
В ту же ночь в бригадировом доме случился пожар, который, к счастию, успели потушить в самом начале. Сгорел только архив, в котором временно откармливалась к праздникам свинья. Натурально, возникло подозрение в поджоге, и пало оно не
на кого другого, а
на Митьку. Узнали, что Митька напоил
на съезжей сторожей и ночью отлучился неведомо куда. Преступника изловили и стали допрашивать с пристрастием, но он, как отъявленный
вор и злодей, от всего отпирался.
— Ни́што! обладим! — молвил вор-новотор, — дай срок, я глаз
на глаз с ним слово перемолвлю.
— Ежели есть
на свете клеветники, тати, [Тать —
вор.] злодеи и душегубцы (о чем и в указах неотступно публикуется), — продолжал градоначальник, — то с чего же тебе, Ионке,
на ум взбрело, чтоб им не быть? и кто тебе такую власть дал, чтобы всех сих людей от природных их званий отставить и зауряд с добродетельными людьми в некоторое смеха достойное место, тобою «раем» продерзостно именуемое, включить?
Тем не менее Митькиным словам не поверили, и так как казус [Ка́зус — случай.] был спешный, то и производство по нем велось с упрощением. Через месяц Митька уже был бит
на площади кнутом и, по наложении клейм, отправлен в Сибирь в числе прочих сущих
воров и разбойников. Бригадир торжествовал; Аленка потихоньку всхлипывала.
После новотора-вора пришел «заместь князя» одоевец, тот самый, который «
на грош постных яиц купил».
Вор-новотор ходил
на них с пушечным снарядом, палил неослабляючи и, перепалив всех, заключил мир, то есть у заугольников ел палтусину, [Па́лтусина — мясо беломорской рыбы палтуса.] у сычужников — сычуги.
Долго раздумывал он, кому из двух кандидатов отдать преимущество: орловцу ли —
на том основании, что «Орел да Кромы — первые
воры», — или шуянину —
на том основании, что он «в Питере бывал,
на полу сыпал и тут не упал», но наконец предпочел орловца, потому что он принадлежал к древнему роду «Проломленных Голов».
— Посылал я сущего
вора — оказался
вор, — печаловался при этом князь, — посылал одоевца по прозванию «продай
на грош постных яиц» — и тот оказался
вор же. Кого пошлю ныне?
Видят головотяпы, что вор-новотор кругом
на кривой их объехал, а
на попятный уж не смеют.
— Ты нам такого ищи, чтоб немудрый был! — говорили головотяпы новотору-вору. —
На что нам мудрого-то, ну его к ляду!
А вор-новотор этим временем дошел до самого князя, снял перед ним шапочку соболиную и стал ему тайные слова
на ухо говорить. Долго они шептались, а про что — не слыхать. Только и почуяли головотяпы, как вор-новотор говорил: «Драть их, ваша княжеская светлость, завсегда очень свободно».
Подробнее
на этот раз ничего не скажу, ибо потом все объяснится; но вот в чем состояла главная для него беда, и хотя неясно, но я это выскажу; чтобы взять эти лежащие где-то средства, чтобы иметь право взять их, надо было предварительно возвратить три тысячи Катерине Ивановне — иначе «я карманный
вор, я подлец, а новую жизнь я не хочу начинать подлецом», — решил Митя, а потому решил перевернуть весь мир, если надо, но непременно эти три тысячи отдать Катерине Ивановне во что бы то ни стало и прежде всего.